Дождь за Петушками налетел такой, что дворники в моей машине решили устроить забастовку — не то чтобы сломались, просто признали бессмысленность борьбы с потопом.
Вода лилась, будто кто-то наверху решил проверить, как мы справляемся с аквапланированием без предупреждения. Я ехала в правом ряду, неспешно, как старый кот, который знает: спешка — враг хорошей жизни.
Смена закончилась в шесть вечера, домой обычно добираюсь к восьми — такая у меня стабильность. Двенадцать лет на скорой научили меня видеть больше, чем просто дорогу и знаки. Потом перевелась на подстанцию в Лакинске и теперь уже четыре года мотаюсь туда-сюда по трассе.
Машина старая, но верная — я ей доверяю, она меня тоже.
Человека я сначала не заметила — подумала: либо столб какой-то странный стоит, либо знак дорожный решил подшутить надо мной. Но потом он поднял руку — сигналил мне как бы по-старинке: «Эй, остановись!». Стоял он мокрый до нитки в рубашке светлой, почти белой, так прилипшей к телу, что казалась бинтом из фильма ужасов.
Фары высветили его целиком — запомнилось сразу.
Я проехала мимо.
Потом остановилась. Включила аварийку и посмотрела в зеркало: он стоял и не шел к машине. Ждал.
Знаете, я фельдшер — для меня остановиться проще, чем потом мучиться мыслью «А вдруг надо было?». Это не благородство такое — это привычка тела и души.
Он подошёл ко мне словно герой из какого-то нуарного фильма: открыл дверь и сел внутрь. От него пахло мокрой тканью и чем-то железным… Не кровью!
Нет-нет… Скорее дорогой и мокрым асфальтом после дождя.
— Спасибо,— сказал он тихо и ровно. Без лишних драм.
— До города довезу,— сказала я.— А дальше куда?
— Куда довезёте,— ответил он загадочно.
Я включила печку на полную мощность — холодно ведь после такого дождя!
Он протянул руки к дефлектору и замер. Руки крупные с короткими ногтями; на правом запястье что-то темнело… Я не разглядела хорошо.
Мы ехали молча.
Не люблю я болтать с попутчиками: обычно или слишком много разговоров (один товарищ рассказывал мне всю историю своей жизни с младенчества до пенсии всего за десять минут), или ровно то, что не надо знать (например подробности о том, как его сосед по коммуналке разводит тараканов). Этот молчал… смотрел вперед на дворники… иногда поворачивал голову проверять: «Ты еще здесь?»
Минут через двадцать дождь ослабел — перестал быть таким грозным монстром из сказок про Ноя.
— Вы далеко ехали?
— спросила я наконец.
— Из Владимира,— ответил он.— Пешком?
— Нет.— Довезли до поворота… А потом не сложилось…
Не объяснил что именно «не сложилось» — видимо личное дело каждого человека оставаться загадкой для случайных попутчиков.
Мы въехали в город; фонари горели через один (как всегда), улица Ленина… направо… мимо почты… мой привычный маршрут домой.
— Вам куда конкретно? — спросила я снова.
Он помолчал:
— Мне вообще некуда…
Вот тут я посмотрела на него пристально: лет сорок пять или пятьдесят; лицо сухое без отеков; глаза усталые но ясные; подбородок чисто выбрит; рубашка мокрая но чистая…
Знаете фельдшерская примета? Человек у которого «никуда» отличается от опасного человека очень просто: по рукам видно; по шее; как сидит… Этот сидел ровно – ни жался ни разваливался – просто сидел…
— Я рядом живу,— сказала я.— Могу чаем напоить… обсохнете… Потом разберетесь…
Он посмотрел на меня так будто услышал слово «чай» впервые за много дней… Или даже месяцев… Не плохо… Просто непривычно…
Спасибо повторил он…